22 февраля 2017 г.

"Я в это больше не верю". Интервью с Марией Кикоть, автором книги "Исповедь бывшей послушницы"

Автор нашумевшей «Исповеди бывшей послушницы» Мария Кикоть в своем первом интервью рассказала о том, как выглядят для нее, спустя несколько месяцев после написания книги, те события из жизни Малоярославецкого женского монастыря, как реагируют читатели на ее книгу и что чувствует сама Мария сейчас.

— Впервые Вы близко соприкоснулись с православием в Каменно-Бродском мужском монастыре Волгоградской области, когда Вас пригласили стать временно поваром. Почему Вы согласились? Не смогли отказать, любопытство или попытка начать духовный путь в православии?

— Сначала только любопытство, причем интересно было не само православие, а именно увидеть закрытую монастырскую жизнь изнутри. В общем, это воспринималось как некое приключение, не более того. Хотя духовный поиск меня занимал давно, правда, не в православии, а в индийских и китайских духовных практиках и медитациях.

О православии я практически ничего тогда не знала. Помню, как на кухне Каменно-Бродского монастыря мы беседовали с пожилой монахиней, и она сказала мне: «Спасайся!». Мне это тогда показалось довольно нелепым и непонятным: от кого спасаться, где и зачем. Но удобоваримого ответа на свой вопрос я так тогда и не получила.

— Зарождение Вашей веры: как это воспринималось тогда и как сейчас?

— Зарождения веры не было, я и до этого с раннего детства верила в бога, молилась, и даже, как мне казалось, получала помощь. Это не был бог из какой-то религии, просто мне казалось естественным, что этот мир должен был кто-то создать и поддерживать, и к этому богу всегда можно было обратиться за помощью. Но все это было каким-то неопределенным.

Когда же я начала после посещения Каменно-Бродского монастыря читать православную литературу, возникло ощущение, что православная вера действительно может дать ответы на вопросы бытия, приблизить к богу и внести в жизнь осмысленность. На деле, правда, как потом выяснилось, верующему предлагается отрешиться в жизни практически от всего, поскольку идеалом нашего православия каким-то образом оказалось монашество. Мирянам также предлагается по возможности воздерживаться от почти всех радостей жизни, а в промежутках между воздержаниями — каяться в своих немощах и в том, что не имеют сил воздержаться, как это делают «подражатели ангелов» — монахи. Весь смысл существования перемещается куда-то в загробную жизнь, тогда как здесь остается только «спасаться» самому и «спасать» заблудших окружающих всеми доступными средствами.

— В книге Вы упоминаете, что «проклятая» «Лествица» подтолкнула Вас к монашеству. В чем вина книги?

— Книга написана очень красивым поэтическим языком и действительно обладает большой силой внушения. Не зря она является настольной книгой во всех монастырях. Там нет, как ни странно, какого-то идеального образа монашества, в ней описано монашество, как оно было и есть, со всеми вытекающими. Описаны и трудности монашеского пути, и подвиги во имя покаяния и смирения, и издевательства начальства над братией во имя смирения, даже до смерти, и много чего еще. Но все это преподносится как «средство для обретения спасения», не иначе. Если человек уже готов принести свою жизнь в жертву «спасения» и получения загробного воздаяния, то все это воспринимается совершенно нормально.

Весьма привлекательно в этой книге рисуется образ монаха-подвижника, терпящего скорби царствия ради небесного. Много внимания уделяется также «богоизбранности» и «богоугодности» монашеского пути, это внушает сразу чувство собственной исключительности и избранничества, что весьма приятно для людей неискушенных и гордых. Отсюда и возникает желание этому пути следовать. И при этом все трудности и страдания монашеского поприща воспринимаются также как богоданные и спасительные, какими бы они ни были, даже совсем странными и нелепыми. Человек начинает думать, что чем больше страданий и лишений он претерпит Христа ради, тем скорее обрящет милость и спасение (это, кстати, чуть ли не основная мысль книги), хотя этот тезис является просто извращением самой сути христианства. Христос нигде в евангелии не призывал искать себе приключения и страдания намеренно — ни себе, ни другим.

И вот, человек, начитавшись такой литературы, приходит в монастырь отнюдь не за спокойной жизнью в посте и молитве, он идет «пострадать за Христа до смерти». А там его уже поджидают матушка Николая и ей подобные, готовые этим воспользоваться. Это, кстати, ответ на вопрос: «Почему же монахи терпят таких вот николай и не уходят из монастырей».

— Если вина книги в том, что она рисует идеальный образ, а реальность резко отличается, то вина ли это книги или это ошибка читающего? Евангелие тоже говорит об идеале, о царстве божьем, зовет туда — является ли евангелие тоже «проклятой» книгой?

— А реальность не очень-то отличается. Глупо думать, что раньше монашество было каким-то другим, нежели сейчас, достаточно немного изучить историю. Просто эта монашеская реальность в книге очень уж поэтично и привлекательно подана, даже смерть от побоев наставника преподносится как великое благо для послушника. За это обещается царствие небесное не только послушнику, но и наставнику по молитвам замученного послушника.

Читающий подобные книги и доверяющий им, конечно, тоже виноват. Во-первых, виноват в своей доверчивости, а во-вторых — в гордости, что намечтал себе «великий монашеский подвиг», возомнил, что имеет «призвание к монашеству» и т. д.

Но в данном случае, я считаю, что больше виноваты люди, распространяющие подобную литературу в храмах, где люди склонны проявлять доверие и открытость, особенно поначалу. Помимо "Лествицы" в церковной лавке можно найти немало книг, призывающих к монашеству. РПЦ тут ничем не лучше свидетелей Иеговы, которые тоже распространяют везде свои красочные брошюрки о богоизбранности и спасительности своих адептов, и у них тоже немало последователей. Там так же все ориентировано на доверчивость и гордость — «почувствуй себя богоизбранным, особенным и слушайся наставника».

А в евангелии разве хоть где-то говорится о монашестве? Многие приводят в пример эпизод, где Христос предлагает оставить все имущество юноше, пожелавшему быть его учеником, чтобы следовать за ним. Но иначе этот юноша и не смог бы заниматься миссионерской деятельностью и следовать везде за Христом, как остальные апостолы. Это был совет не для всех, и вообще не про то.

Там нигде нет такого тезиса, как «отсечение своей воли» в пользу наставника (не бога, а именно наставника, как это принято в монастырях). Христос не призывает мучить себя или других нарочно ради «смирения» и «покаяния». Разве он смирял кого-то из своих учеников, морил голодом или бил? Откуда тогда это взялось: «Чем больше скорбей, тем спасительнее?»

В "Лествице" и ей подобных книгах какая добродетель для монаха считается наивысшей? Послушание. Послушник, говорится, исполнил все заповеди. Абсолютно все. Просто потому, что подчинялся во всем своему наставнику. Послушнику и молиться не обязательно, все у него будет по молитвам начальства. Где такое в евангелии? Откуда вообще это взялось? И получается, что никакие добродетели послушнику стяжевать уже не нужно, просто подчиняйся, как в армии, ни о чем не задумываясь, и попадешь в рай.

Вот и получается, что после нескольких лет жизни в монастыре такие послушные чада уже и думать разучиваются, ни одного решения самостоятельно принять уже не могут, становятся как дети, даже перестают отличать хорошее от плохого, нравственное от безнравственного. Начальству, разумеется, все это очень удобно: чем послушнее и нерассудительнее работник, тем лучше. Про все это я много писала в книге, не буду повторяться.

— Есть ли что-то в христианстве, что осталось для Вас ценным, или всё на свалку истории?

— А разве можно что-то такое выбрать их христианства, оставить, как полезное, а остальное выкинуть? Тут или все или ничего, по-другому невозможно. Или ты веришь, что Христос — спаситель и бог, следуешь его заповедям и чаешь вечной жизни, или нет, все это выкидываешь, как ненужное. У меня получился второй вариант, я в это все больше не верю.

— Как Вы думаете, вернетесь ли Вы в церковь когда-нибудь?

— Я не знаю, зачем мне туда возвращаться. Я не чувствую ни желания, ни какой-то потребности, не скучаю по службам, вообще сейчас уже не понимаю, что это может мне дать и чем помочь.

— Вы делаете мозаичные иконы — молитесь ли? Или просто ремесло?

— Я начала заниматься мозаикой еще в Свято-Никольском монастыре, продолжила в Шаровкином монастыре. Раньше да, молилась, теперь это просто творческий процесс, интересный для меня только с художественной точки зрения.

— Осталась ли вера в бога? В конце книги, в послесловии, Вы упоминаете господа — это риторически или он для Вас конкретен?

— Когда я писала книгу, я еще верила в бога, и даже посещала православный греческий храм в Бразилии, хотя уже начала анализировать многие религиозные темы, задавать себе самой вопросы, искать ответы. Поэтому книга получилась как бы на грани веры и неверия. Может быть, именно поэтому ее и интересно читать. Сейчас уже я бы не смогла написать так, получилось бы уже совсем по-другому, и думаю, не так интересно.

— Вы стали совершенно индифферентны к вопросам веры, ада, рая, спасения души или просто отложили этот вопрос на полочку, решив передохнуть?

— Сейчас я думаю, что за этими терминами, которые вы перечислили, попросту ничего не стоит, кроме фантазии. Лично мне все это совсем не нужно. Не хочется больше жить в этом вечном неврозе и страхе где-то согрешить и недокаяться, пугать себя адом или утешаться предвкушением райского блаженства. Разве эти пугалки кому-то когда-то помогли вести себя нравственно? Я наблюдала скорее обратное в церковной жизни.

Даже если бог есть, и есть страшный суд в итоге — что с того? Судя по евангелию, нравственное поведение к окружающим — это все, что с нас спросят на том же страшном суде, если он все-таки состоится. Остальные опции, необходимые верующим, вроде непоколебимой веры и покаяния чуть ли не до смерти, досочинили уже святые отцы церкви намного позже Христа, чтобы было чем шантажировать верующих и отличать их от остальных людей.

— Как Вы сейчас относитесь к людям, о которых Ваша книга? К игуменье Николае?

— Сестер тех монастырей, где я жила, мне очень жаль. На самом деле они находятся в психологической тюрьме. Вроде бы ты можешь уйти физически, никто не держит насильно. У некоторых есть родственники и жилье, но все равно, уйти они не могут, даже не представляют себе такой возможности. Кажется, что просто вся жизнь закончится, если уйдешь. Единственная возможность вырваться — это если происходит нечто такое, что просто выталкивает человека в мир помимо его воли. Как правило, это болезнь или конфликт с начальством. Но часто такие люди не выдерживают и возвращаются обратно или поступают в другой монастырь, потому что бывает очень тяжело адаптироваться в миру, преодолеть десоциализацию, страх, чувство вины и одиночества.

К игуменье Николае я сейчас никак не отношусь. Первые месяцы после ухода из Малоярославца я только и думала о монастыре, о ней. Это была какая-то навязчивая идея, даже состояние, и днем, и ночью. Просто голова уже была приучена думать об этом все эти годы. Я постоянно анализировала свой уход из монастыря, чувствовала себя виновной в том, что оставила монашеский подвиг, искала себе оправдания, постоянно нервничала, даже до истерик, окружающим было тяжело со мной общаться. К тому же в монастыре как-то утрачиваешь постепенно способность нормально думать и связно говорить.

Постепенно все это прошло, и сейчас матушка Николая для меня — просто часть всей этой РПЦшной системы, ничуть не более страшная, чем тот же митрополит Климент (Капалин), тоже герой моей книги. Они, кстати, с ним очень похожи: тоже эта страсть к показухе, роскоши, такое же неимоверное превозношение над простыми смертными. Может быть, поэтому он ее так поддерживает во всем, особенно сейчас, после выхода книги и интервью бывшей послушницы Черноостровского монастыря Регины Шамс, где она рассказала о монастырском приюте «Отрада».

В общем, матушка Николая просто слилась в моем сознании со множеством таких же церковных «цариц» и «царьков», коих в изобилии расплодила сейчас система, которой они служат. А как я отношусь к этой системе в целом? Резко отрицательно. На мой взгляд, нет ничего более отвратительного и страшного в современном мире, чем эта легитимизированная форма рабства, так буйно процветшая сейчас у нас в стране.

Игуменья Николая (крайняя справа), настоятельница Свято-Никольского Черноостровского монастыря, одна из главных героинь книги "Исповедь бывшей послушницы"

— Как сейчас Вы относитесь к заповеди о любви к врагам?

— Сейчас я не понимаю уже, что конкретно тут имеется в виду. Каким образом нужно любить людей, творящих зло, и причем в особо крупных размерах? Не нужно с ними бороться и просто подставить другую щеку? Или класть за них земные поклоны и молиться? Я этого больше не делаю. Тогда что?

Любовь для меня — это вполне конкретное чувство, которое невозможно просто так сгенерировать на пустом месте. Если любить в этом контексте — это перестать ненавидеть, то да, с точки зрения даже психологии заповедь полезна.

Я не могу сказать, что ту же Николаю я ненавижу, мне ее искренне жаль, как человека, тоже пострадавшего в этой жестокой системе. Только несведущий человек может подумать, что ей живется хорошо и спокойно на этом месте. Я наблюдала совсем обратное в монастыре. Уже одно то, что она постоянно принимает успокаивающие лекарства и серьезные антидепрессанты, говорит о многом. Очень непросто постоянно лгать и притворяться. Она так же попала в зависимость от системы, как и подвластные ей монахини. Практически все лидеры подобных деструктивных сект и организаций страдают в итоге различными психическими и психосоматическими заболеваниями, и она не исключение.

— Угрожали ли Вам «большие люди»? Сама игуменья Николая или ее подчиненные?

— Лично мне нет, никто не угрожал. Может быть еще потому, что я написала и издала книгу, находясь в Бразилии. У Николаи длинные руки, но видимо, не настолько. На издательство и на людей, находящихся внутри церковной системы, наезды были, и очень серьезные, это я знаю точно. Очень было непросто издать эту книгу, до самого выхода тиража было непонятно, получится ли это сделать. Сейчас так же непонятна судьба второго тиража, все очень непросто.

— Следует ли ситуацию в том монастыре и детском приюте решать с привлечением органов власти: прокуратуры, детской омбудсвумен, соцзащиты или только взывать к вмешательству патриархии и епархии? Или к совести начальствующих монастыря? Или надежда только на огласку?

— В приют «Отрада» приезжают плановые проверки, все делается вполне законно. Неделю к этим проверкам готовится весь монастырь, целый день этих проверяющих развлекают и вкусно кормят, дети показывают концерты с песнями-плясками. Все остаются довольны, сестры и дети только после таких проверок устают ужасно, а так — все там замечательно. Поэтому лично я никаких надежд не питаю. Думаю, просто надо обо всем этом хотя бы больше писать, чтобы люди сами понимали, в какую ловушку они попадут вместе со своими детьми, если поступят в монастырь (и неважно в какой, везде примерно одинаково). На какие-то активные действия со стороны РПЦ или государства надежды мало.

— «Что нас не убивает, то делает сильнее» — Ваш опыт сделал Вас сильнее? Если да, то кто-то может сказать, что и не стоит никого предостерегать от монастыря, пусть каждый пройдет свой путь и станет сильнее?

— Кто так скажет, тот просто не понимает, о чем говорит. Так можно и в тюрьму, и в лагерь людей ссылать — пусть себе закаляются телесно и духовно. Мне повезло еще с нервами и крепким здоровьем, но это скорее исключение. Чаще уже после 3 лет такой жизни человек начинает терять здоровье — и душевное, и телесное, причем безвозвратно. А сколько людей попросту сошло с ума на этом поприще! Кто это отслеживает? Кто контролирует? Из человека в первые годы поступления в монастырь выжимают все силы, пока он еще может трудиться, а потом зачастую выкидывают на улицу больным. Я уже не говорю о том, что после нескольких лет «подвига» теряются профессиональные навыки, в мир возвращаешься уже ни к чему не годным и десоциализированным.

А этот навык послушания и отсечения своей воли, который делает из тебя безвольный овощ? Очень тяжело потом снова научиться думать самостоятельно, принимать решения и просто не бояться людей. Нет, сильнее тут точно не станешь. Изначально сильный человек сможет восстановиться после монастыря, но людей с более слабой организацией система просто ломает.

— Проблемы, описанные в книге, — злодеяния, унижения, манипулирование — это проблемы конкретных людей, конкретного монастыря, или это системная проблема РПЦ? Или в целом всего христианства? Вы же описывали добрые отношения в Горненском монастыре — что правило, а что исключение?

— В Горненском монастыре тоже хватало своих проблем, о которых я просто не стала писать в книге, но в целом ситуация там лучше, пока там довольно адекватная игумения Георгия. Когда ее не станет, неизвестно еще, как там все будет. И к тому же этот монастырь в силу своей специфической деятельности и устройства очень отличается от российских монастырей, устроенных по одному принципу общежития. В Горненском монастыре сестрам платят зарплату и отпускают в отпуск, живут они отдельно в домиках, за ними нет такого тотального контроля, как в наших монастырях. Где вы в России такое встречали?

Если говорить о проблемах нашего монашества, то это очевидно, что дело не в конкретных людях, они просто являются частью этого механизма. Монастырь в Малоярославце не является каким-то исключением из общего правила и не сильно отличается от других монастырей, разве что некоторые порядки там жестче.

В 36 главе своей книги я выписала признаки, по которым можно отличить обычное сообщество людей от деструктивной секты. И все эти признаки до единого подходят к любому современному, да и к древнему общежительному монастырю. Получается, что монастыри, как закрытые системы, устроены по принципу секты. Человек при поступлении в монастырь отказывается не только от своего имущества и профессиональных навыков, но и от своей воли, он полностью подчиняется наставнику, поэтому и называется «послушником». Он попадает в полную зависимость от этой системы материально и к тому же подвергается постоянной психологической обработке. И здесь начинаются всевозможные манипуляции и злоупотребления. По сути, это просто узаконенное рабство, как бы кто это ни называл.

— Вы вели дневники? Как удалось так подробно воспроизвести все события?

— Нет, я ничего не записывала. Если бы я вела дневники, думаю, книга получилась бы гораздо объемней. Удалось вспомнить только самые яркие моменты монашеской жизни, но это то, что не забывается.

— Вы писали свою книгу для себя, в терапевтических целях? Тот эффект, который она оказала, изменил Вас или Ваше отношение к теме? Вы ощущаете себя борцом за права униженных и обманутых, героем? Вы рады, что книга оказалась востребованной?

— Скорее, терапевтический эффект предполагался не для меня, а для некоторых моих знакомых, прошедших тот же путь, но так и не осознавших, что, собственно, с ними произошло. Для них я и писала эту книгу, хотя мне она тоже помогла систематизировать все в голове и еще лучше все понять.

Как ни странно, многие бывшие монахи и монахини по много лет после ухода из монастыря не могут преодолеть страх и чувство вины, что ушли. Ведь уход из монастыря приравнивается к предательству бога. И человек мечется, не может найти себе место в обычной человеческой жизни, постоянно пребывает в этом унизительном и невротически-изматывающем состоянии, навязанном ему еще в монастыре, ходит на службы, бесконечно исповедуется, кается. Кто-то не выдерживает и возвращается обратно, опять уходит, и так может продолжаться несколько раз. Плюс это вечное чувство собственного недостоинства и ущербности, наивно принимаемое за смирение, которое тоже культивируется в монастырях, да и на приходах.

Я сама все это пережила, поэтому мне и хотелось описать этот опыт и поддержать таким образом тех, кто в этом нуждается. Очень многие люди писали мне отзывы, благодарили за книгу, для меня это самое главное. А такой резонанс, мне кажется, книга получила потому, что очень у многих уже наболело, так сказать, такая книга назревала давно.


— Надеетесь ли Вы, что книга что-то изменит в системе монастырской жизни РПЦ или в самой РПЦ? Или только в умах читателей? Что показала жизнь за прошедшие несколько месяцев после написания книги?

— Я не думаю, что изменения в системе РПЦ произойдут стремительно и благодаря книге, думаю, все будет идти постепенно, благодаря интернету и огласке. Об этом рабстве под видом монашества только недавно стали говорить и писать, и уже многие не боятся называть вещи своими именами, это самое главное.

Скандальность, как вы выразились, книги ничуть не мешает мне нормально жить сейчас, наоборот, благодаря книге я познакомилась со многими интересными людьми. Поэтому нет, я ни о чем не жалею, я рада, что книга оказалось востребованной и принесла пользу.

— Не кажется ли Вам, что книга сыграла на руку тем, кто занимает крайнюю антирелигиозную позицию, условному «союзу воинствующих безбожников»? Чье мнение и поддержка для Вас важнее: этих безбожников, разумных и осторожных верующих, церковных людей или просто светских, любопытствующих, читателей?

— Я сейчас не делю людей на верующих и безбожников, у каждого могут быть свои убеждения, если они его радуют и помогают в жизни. А по поводу вашего вопроса, по-моему, сейчас больше всего на руку безбожникам, как вы выразились, сама политика РПЦ и патриарха Кирилла сотоварищи. Сколько эти самые безбожники раньше ни писали, все это не имело никакого резонанса, пока не стали писать люди изнутри самой системы и пострадавшие от нее.

— Легко ли быть автором скандальной книги в России? Ваша жизнь как-то изменилась после публикации «Исповеди» в интернете и выхода книги?

— Вот и вы говорите об «Исповеди» как о скандальной книге. Но задумайтесь хорошо: а что в ней такого скандального? Рассказываю ли я о чем-то, что не известно монахам или давно воцерковленным мирянам, не носящим розовые очки? Вся сенсационность в глазах тех, кто ничего не знал о быте и нравах современных российских монастырей или знал только из приторных благочестивых сказок.

После публикации меня обвиняют в поиске дешевой славы и даже вспоминают историю библейского Хама, рассказавшего братьям о наготе отца. Кстати, я узнала за это время, что аргумент с историей Хама — один из самых любимых у наших батюшек: мол, не надо выносить грязь на публику.

Но перечитайте эту библейскую историю, задумайтесь о ее содержании. Хам случайно нарушил представления о чистоте, увидев наготу отца, после чего пошел к братьям и рассказал им. Что сделали братья? Они вошли к отцу и, не глядя, прикрыли наготу, чтобы нечистота не повторилась. Хам осквернился и рассказал братьям. Братья устранили источник нечистоты благодаря Хамовой огласке. Если бы он молчал, то случившееся с ним произошло бы и с непредупрежденными братьями, они тоже осквернились бы.

Вот вам и скандальность, вот и хамство. Гласности боятся там, где полно нечистот. И очень хорошо, что мою книгу многие читатели восприняли именно как предупреждение. Может быть, я отвечаю не совсем на тот вопрос, который вы задали, но для меня это важно: раскрыть тему скандальности. Что касается авторства скандальной книги в России, то тут вам лучше издателей спросить. Поверьте, у них есть, что рассказать, но они не говорят — как люди, у которых есть, о чем молчать.

— Как Вы считаете, почему критики Вашей книги сразу переходят на личности?

— Насколько я могу судить, это касается не только моей книги. Явление гораздо шире. Похоже, что так относятся ко всем бывшим. Может быть, желая заглушить сказанное ими, может быть, переключить внимание…

Одно дело обсуждать — нормально ли, если послушницы питаются просроченными продуктами, пожертвованными на корм скоту, другое — ехидничать по поводу того, что я фотографирую обнаженную натуру. Почувствуйте разницу, как говорится, и задумайтесь о нравственном облике таких людей. Как хорошо известно, такими обвинениями можно доказывать правоту тех, на кого набрасываются так называемые критики. Критика — это хорошо, она помогает исправлять ошибки и делаться совершеннее, но ярость и подлость обиженных людей — это месть, а не критика.

Есть и те, кому искренне больно читать мою книгу и думать о темах, которые я затронула. Им больно и трудно. Приходится делать переоценку своих ценностей. Это порождает внутренний протест. Такая реакция мне понятна. Самое главное, что она искренняя, и мы, как правило, находим общий язык, обсуждая книгу у меня на странице в фейсбуке. Такой протест я не считаю критикой. Это, если угодно, и духовная жизнь: сокрушение идолов и стремление к называнию вещей своими именами, а не благолепными эвфемизмами.

— Скажите, Вы научились чему-нибудь у отрицательных персонажей Вашей истории?

— Верующие любят говорить, что неслучайных людей в нашей жизни не бывает, встречи промыслительны, любой человек в нашей жизни нас чему-то учит. Наверное, задавая этот вопрос, вы имеете в виду конкретных лиц, а я, выслушивая его, тоже сразу представляю себе тех, кого вы могли бы иметь в виду.

Скажу так. Знаете, когда происходит какое-нибудь страшное преступление, то пока не знаешь, кто это натворил, думаешь о преступнике как об исчадии ада, зловещей демонической фигуре, но вот нам показывают задержанного: это всего лишь человек, такой же, как и все. Если бы мы не знали, что он натворил, то, может быть, даже проявили симпатию к нему или нашли повод уважать за что-то, или даже подражать ему. А могли бы и совсем не заметить, как одного из тысяч, а если он забулдыга, то даже осудить или пожалеть. Если вы отнесетесь к моей истории как к описанию увиденной жуткой картины, то вы начнете демонизировать героев этой истории, не зная их, а если вы знали этих героев, то вы не поверите нарисованной картине.

Поэтому я скорее научилась не у героев моей книги, а получила драгоценный экзистенциальный опыт двойственности личности и двойственности бытия, так сказать. Из этого опыта можно извлечь очень ценные уроки, при этом никого не обвиняя.

— Какой отзыв на книгу запомнился Вам больше всего?

— "Исповедь бывшей послушницы" — паспорт совестливого человека, который нужно всегда иметь при себе". Я бы не была такой категоричной, как его автор, но именно эти слова запомнились мне больше всего. Также я не могла не обратить внимания на многочисленные признания в том, что книга дает радость и надежду, вдохновляет быть духовно зрелыми людьми.

— Появились ли у Вас друзья после публикации из таких же бывших? Поддерживаете ли связь с бывшими монахинями и послушницами того монастыря?

— После публикации книги у меня появилось много друзей, и не только из бывших. С бывшими сестрами малоярославецкой обители я общаюсь, с некоторыми довольно близко дружим.

— Наверно, много душевных сил и нервов уходит на переписку и ответы на комментарии — не устали от своей известности?

— Сначала, когда только книга была опубликована в живом журнале, приходило больше 100 писем и комментариев в день, я старалась читать, всем ответить. Сейчас количество отзывов стало гораздо меньше, я успеваю все прочитать и ответить, мне это интересно и не отнимает много времени. Я очень благодарна всем тем, кто мне пишет, поддерживает, делится своими впечатлениями от прочтения книги — таких писем я получила много, и для меня это очень важно.

— В послесловии к книге Вы пишете, что внутренняя реабилитация у Вас шла с января 2016, а к октябрю того же года, ко времени написания книги, Вы полностью восстановились. Сейчас февраль 2017 — Вы по-прежнему считаете, что восстановление произошло?


— Восстанавливаться я начала уже во время пребывания в Шаровкином монастыре. Там я была около года. Мы жили при храме небольшой общиной, как я писала в книге, была возможность пользоваться интернетом, читать книги, ездить домой. А потом уже мне сильно помогла Бразилия: океан, солнце, общение, отличная еда и отдых. Собственно, если бы не это, книги бы не было. Произошло ли восстановление душевных и физических сил до конца? Мне кажется, что да.

21 февраля 2017 г.

Католическая церковь Австралии выплатила жертвам священников-педофилов более 200 миллионов долларов компенсации

Католическая церковь Австралии выплатила 276 миллионов австралийских долларов (213 миллионов долларов США) жертвам сексуального насилия со стороны священников, подвергшимся надругательству в детском возрасте. Данные обнародовала в середине февраля специальная королевская комиссия, созданная в 2013 году.

Всего комиссией было получено 4445 жалоб на домогательства, совершенные священниками в отношении детей в период с 1980 по 2015 годы. Выплаты коснутся 3066 пострадавших. Каждый из них получил в среднем по 90 тысяч долларов. В эту сумму входит компенсация за причиненный моральный вред, лечение, а также за услуги адвокатов и прочие расходы.

В комиссии отмечают, что многие жертвы годами не рассказывали о совершенных в отношении них преступлениях. В среднем пауза между насилием и тем моментом, когда о нем стало известно, составляет 33 года.

"Расследование показало, что многие жертвы сталкиваются с препятствиями, удерживающими их от сообщения о жестоком обращении", - рассказала сотрудничающая с комиссией юрист Гейл Фернесс. В связи с этим, по ее словам, реальное число жертв священников-педофилов может быть больше, чем поданных жалоб.

Ранее комиссия сообщила, что, по ее данным, к растлению детей в Австралии были причастны около 7% священников католической церкви.

20 февраля 2017 г.

Атеистический дайджест #87. Шахматы, ислам и богоугодные убийства

В рамках восемьдесят седьмого выпуска "Атеистического дайджеста" обсуждаем ситуацию вокруг чемпионата мира по шахматам среди женщин 2017 года в Иране, где обязательным требованием для всех участниц стало ношение хиджаба. Одновременно с этим вспомним историю 2002 года, когда 21-летняя журналистка Исиома Дэниел из Нигерии оскорбила чувства мусульман своим высказыванием о пророке Мухаммеде. А еще в этот раз ни слова об РПЦ. Ну почти...

17 февраля 2017 г.

РПЦ потребует передать ей здание монастыря, в котором расположен музей Андрея Рублева

РПЦ намерена подать заявление о передаче в ее пользование московского Андроникова монастыря, на территории которого расположен музей древнерусской культуры и искусства им. Андрея Рублева.

Как сообщила глава юридической службы Московской патриархии игумения Ксения (Чернега), «подачу заявления согласовывает непосредственно святейший патриарх». Она отметила, что «процесс, скажем так, не быстрый» и «вопрос рассматривается на перспективу».

Церковь планирует вывести деятельность музея Андрея Рублева за пределы монастыря, заявил настоятель прихода Спасского собора Андроникова монастыря протоиерей Вячеслав (Савиных). «Мы хотим возродить монашескую жизнь в обители, чтобы здесь был монастырь настоящий», — сказал служитель культа.

Андроников монастырь, расположенный на берегу Яузы в Москве, был основан в XIV веке. На его территории находится Спасский собор, который считается древнейшей каменной постройкой Москвы за пределами Кремля. Монастырь был закрыт в 1917 году. В 1960-х на его территории был открыт Музей древнерусской культуры и искусства им. Андрея Рублева. В 1990-е в Спасском соборе возобновились богослужения.

14 февраля 2017 г.

"Пидору в церкви свобода и простор". Бывший православный священник-гей рассказал о гомосексуальном лобби в РПЦ

Бывший православный священник Артем Вечелковский, покинувший церковь и Россию полтора года назад, рассказал в интервью изданию "Сноб" о своей гомосексуальности, гей-сообществе РПЦ и о том, как и почему стал верующим, а затем атеистом.

Как и когда вы осознали свою гомосексуальность?

Помню, отец везет меня на санках в детский сад, навстречу идет мужик, и он мне нравится. В этом чувстве сексуального — ноль, но он мне нравится. А в пубертатный период я все понял. Проблем с принятием себя у меня не было. Я очень доволен, что я — пидор. Никогда не хотел быть кем-то другим. Даже мысли не было о женщинах. Уточню, что для меня «пидор» — не ругательное слово, я его несу как знамя.

Когда вы были священником, вы не чувствовали внутреннего диссонанса из-за сексуальной ориентации?

Никогда. Я искренне верю, что бога в последнюю очередь интересует, в кого я влюбляюсь и с кем сплю.

Есть ли какое-то гей-комьюнити среди священнослужителей?

Есть, но я никогда не принадлежал к нему. Я не тусуюсь с людьми только потому, что у меня с ними одна сексуальная ориентация. В церковной среде мне были интересны многие люди, но я бы не стал с ними общаться только потому, что они — пидоры, прости Господи.

Встречались ли вы с другими священниками-геями?

Встречался, но мы обычно не обсуждали нашу церковную жизнь, быт, потому что мы всегда в одном котле варились.

Может, обсуждали притеснения по ориентации?

Я вас умоляю, какие притеснения! Пидору в церкви свобода и простор! Это такое оруэлловское двоемыслие. Рядовое отношение церкви к геям гораздо терпимее, чем это декларируется. В семинарии про меня знали все.

Какое место отношения занимали в вашей жизни, когда вы были священником?

Самое большое и отчаянное. У меня была регулярная насыщенная половая жизнь, если вас это интересует. У меня случались и длительные отношения, и разовые. Я, в общем, считаю себя в этом отношении не очень счастливым. Всякое было.

А почему вы стали священником?

Еще полтора года назад я бы ответил на этот вопрос по-другому. Сейчас скажу просто: дурак был! В 23 года я только что отучился на филолога. Через два-три месяца после получения диплома пошел в церковь, пел на клиросе, еще через полгода поступил в Самарскую духовную семинарию, а через два года меня рукоположили. 11 лет я преподавал в духовной семинарии английский и факультативный испанский, потом на меня повесили древнегреческий, основное богословие и древнееврейский. В конце концов, все закончилось Новым Заветом. Преподавать мне нравилось безумно, я был счастливым человеком, в том смысле, что занимался делом, которое люблю и знаю.

В одном из интервью вы называли себя сторонником теории Дарвина. Боролись ли в семинарии с вашими прогрессивными взглядами?

Однажды на лекции кто-то спросил меня про Дарвина, и я ответил. Какой скандал был! Созвали методический совет, но я вышел победителем: сделал выписки из святых отцов, современных богословов. Все улеглось, пока кто-то снова не написал донос. Система анонимных доносов в нашей среде — мейнстрим: не написал доноса, так, может быть, ты и не настоящий православный. В общем, мне архиерей запретил на эту тему говорить: думай, что хочешь, но просто не говори об этом студентам. Но студенты люди вполне себе адекватные, кто хотел услышать, тот услышал.

Чтобы признавать теорию эволюции, не надо быть прогрессивным, достаточно быть здравомыслящим. Отрицать эволюцию в современном мире — все равно что отрицать гравитацию или электричество.

Как вы потеряли веру в бога?

Верующим я стал в одно мгновение. Это как болезнь. А вот выздоровление… трудно уловить этот переломный момент. Я тогда еще преподавал, много читал. Когда у тебя есть иллюзии, и они рушатся, трудно взять и сразу уйти. Столько лет на это было положено. Я чувствовал ответственность за студентов, которых не хотел бросать, и прихожан, которые меня любили. Поэтому за этот донос (огласку гомосексуальности — прим. ред.) — большое человеческое спасибо: без внешнего толчка я даже и представить не могу, сколько бы еще это продолжалось. Как это: быть попом — и вдруг оказаться неверующим! У меня в душе не образовалось пустоты, просто пришла некоторая трезвость. Сейчас я абсолютный атеист.

А как именно вы верили?

Как нормальный православный христианин, без упоротого фанатизма, который к православию никакого отношения не имеет. Это просто люди от невежества заменяют отсутствие знаний всякими ритуалами, которые делают их в их собственных глазах очень важными. Поэтому сфера ритуального постоянно расширяется. Сначала были короткие посты, сейчас большая часть года — посты. Это было и у меня в какой-то период неофитства, потом пришла некоторая трезвость и осведомленность.

В чем вы разуверились сначала? В христианстве или в церкви как в институции?

Разочарование шло параллельно и в вере, и в церкви. Знаете, мы же очень приветствовали патриаршество Кирилла, но вскоре наступило большое разочарование. Мы совершенно не того патриарха выбирали. Кирилл декларировал свободы, продвижение в епископат ученого монашества, а потом все сдал назад. Опять пошли в епископы такие люди, которым я бы руки не подал. Потом началось закручивание гаек и выстраивание церковной вертикали власти, когда есть только одно мнение — патриаршее, а все остальные либо должны переменить свое мнение, либо заткнуться. Это стало отрезвляющей пощечиной.

Вы уже полтора года в Лондоне. Тяжело было на новом месте?

Первые дни на улице ночевали. Потом друзья друзей нас приютили. И мы два дня у одного жили, три дня у другого. По рукам ходили до декабря 2015 года, пока не получили жилье. А в апреле 2016-го я получил статус беженца. Мы изначально в Лондон не хотели ехать, просто виза была британская. Но сейчас я бы никуда отсюда не уехал. Я полюбил Лондон.

На что вы жили первое время?

Сначала тебе предоставляют жилье и пособие. Оно по британским меркам скромное — 35 фунтов в неделю. Но здесь трудно умереть с голоду: много где на улицах раздают пищу для бездомных. После получения статуса беженца тебе на первое время также выделяют средства на аренду жилья. Я вообще человек неприхотливый в бытовом смысле. Меня все устроило. Сейчас я живу в Хакни. Отсюда 10 минут на метро до Сити, где я работаю.

Кем и где вы работаете?

В кафе EAT. Это сеть, она специализируется на выпечке багетов и приготовлении горячих супов. Мы делаем все по очереди: и готовим, и за кассой стоим, и убираем. Зарплата скромная, но на жизнь хватает. Плюс я не плачу налоги, потому что в Британии ты платишь налоги, только если у тебя зарплата выше определенного уровня. Более того, каждую неделю я получаю 60 фунтов такс-кредита от государства.

Вы были священником, преподавателем в семинарии, а стали пекарем в забегаловке. Не страдаете от потери статуса, как многие эмигранты?

Вы прямо как моя мама! Она сильно скорбит. А я нет. Я закончил кулинарный колледж и теперь профессиональный повар. Готовлю и подаю еду, которую я люблю. Мне нравится повседневная еда, и я счастлив безумно. Я понимаю, что это все временно и, возможно, я вернусь в образование. Но пока не хочу никакой ответственности, не хочу, чтобы у меня болела голова. Надо пока оглядеться, прижиться, чтобы не бросаться слишком в глаза. Я никогда не гонялся за статусом, карьерой. И в церкви тоже занимался своим делом. Когда у меня спрашивали, хочу ли я стать епископом, я отвечал, что хочу остаться порядочным человеком.

Общаетесь ли вы с русскими в Лондоне?

Я не выбираю людей по национальности или ориентации и национальности. Мне либо интересен человек, либо нет. У меня есть пара русских знакомых, но на работе меня окружают португальцы, мексиканцы, поляки, испанцы...

Занимаетесь ли вы гражданским активизмом? Например, в поддержку ЛГБТ.

Тогда не занимался: ты либо священник, либо активист. А сейчас я, может, и рад бы, но меня останавливает необходимость кооперации с другими активистами. Это часто такие же фанатики, только под другим флагом. Ну, или это мне просто такие истеричные активисты попадались.

Как вы относитесь к однополым бракам и к усыновлению детей однополыми парами? Ведь есть гомосексуалы, которые резко отрицательно относятся к обеим инициативам.

Геи, которые относятся к гей-бракам плохо, — просто ***** . Идея гей-брака не в предоставлении прав, а в равноправии. Я говорил это еще своим студентам. Ты можешь не вступать в брак, но тот, кто хочет вступить в брак, должен иметь такую возможность. Брак дает некие юридические права. Например, вы прожили всю жизнь вместе, ближе нет никого, один умирает, и наследство переходит к любому родственнику, но не вам, потому что для государства вы не супруг, а чужой человек. В больнице вы не имеете права к нему пройти. Принимать жизненно важные решения по его здоровью будут троюродные бабушки, но не вы. На суде вы обязаны будете свидетельствовать против него, потому что не свидетельствовать могут только супруги и родители. То же и с усыновлением детей. Только человек с больным воображением может представить, что одинокому ребенку в детдоме будет лучше, чем у двух любящих его людей.

Как вы думаете, придет ли РПЦ к принятию однополых браков?

Через пару сотен лет. Россия отстает в церковном вопросе, но нельзя остановить развитие общества. В Норвегии однополым парам на днях разрешили венчаться. Так там очереди выстроились. Церковь столько денег получает. Наши, как сообразят, тоже подключатся, просто они еще не поняли всей выгоды.

Что вы думаете об оскорблении чувств верующих?

Чувства верующего оскорбить невозможно — я говорил об этом, еще когда был священником. Никто не знает, чем отличаются чувства верующего от всех остальных и почему они так исключительны. Они такие девы, что ли? Чуть что и сразу оскорбляются? Так это чем угодно можно оскорбиться, только дай повод.

По России не скучаете? Нет желания вернуться?

У меня есть стол, стул, кровать, мне больше ничего не надо. Я не привязан к березкам. Совершенно не скучаю.

13 февраля 2017 г.

Атеистический дайджест #86. Храмов много не бывает


РПЦ продолжает прибирать к рукам недвижимость, после Иссакиевского собора положив глаз на крымский музей-заповедник "Херсонес Таврический". Об этом, а также о том, как служители культа будут отстаивать семейные ценности в России и защищать права детей вместе с омбудсменом Анной Кузнецовой, пойдет речь в восемьдесят шестом выпуске "Атеистического дайджеста".